Г. Михеев: «Проект «Русское кладбище»"

Предуведомление

Только лишь при произнесении словосочетания «русское кладбище» большинство из нас представляет себе перекошенные кресты, разграбленные склепы, шикарные гробницы сильных мира сего или еще что-то в этом роде. Наше государство слишком долго развивалось в двух ипостасях. В течение столетий культуры элиты и быдла вполне мирно сосуществовали,  перекликаясь в чем-то и даже взаимообогощаясь. Одновременно с потрясающей нищетой Россия рождала достаточное количество гениев, у нас есть даже специальные кладбища для гениев («Литераторские мостки» на Волковом кладбище, например). Если мы и даем Миру гениев, то уж наверняка в каждой грани нашей национальной культуры есть черты гениальности. Кладбищенская культура в этом смысле не исключение.

В любом конце света кладбища, по сути, одинаковы. Мертвых, как правило, собирают в одном месте, отмечают место определенными знаками и регулярно посещают его с целью общения с умершими. Приходят именно пообщаться; если Вам не нравиться слово «общаться» по отношению к умершим (т.е. Вы материалист), осмелюсь напомнить, что коммуникация возможна и в одну сторону — «симплексом» (термин из области связи). Вы как бы сообщаете что-то своему родственнику или близкому, которого в сущности уже не существует, но при этом не ждете никакого ответа. Специалисты по ответам — всевозможные спириты и медиумы, к каковым автор себя не причисляет и более того: сам старается держаться от них подальше. Поведение живого и нормального человека на кладбище есть своего рода духовное общение. Даже в темные времена, когда мертвецов боялись (написал — и сам над собою смеюсь: как будто бы сейчас мертвых бояться только дети), способы общения с умершими были весьма разнообразны. Начать хотя бы с того, что «умер» и «ушел» до сих пор являются синонимами. То же привычный обряд поминовения, который выполняем автоматически, корнями своими проникает во тьму тысячелетий и замешан он в большой степени на элементарном страхе.

Если все кладбища мира выстроить в некий воображаемый ряд, то наш, русский пантеон стоит где-то сзади. Но в сравнении чего с чем? Есть почти европейское Новодевичье кладбище в Москве, бывшее европейское Смоленское кладбище в Петербурге, есть маленькие старообрядческие погосты в Нижегородской области, да в общем каких только кладбищ нет в пределах нашей необъятной Родины, да и за ее пределами. Они очень разные. Поэтому автор, как минимум, не будет пытаться создавать «универсальный» образ русского кладбища, это бессмысленно. Но есть смысл в выведении некоторых характерных черт, особенностей кладбищ России.

Возьму на себя смелость утверждать, что главный мотив русского кладбища — надорванность. Термин «надорванность» взят мною у Достоевского. Правда, писатель применял это слово к русской душе. Оно хорошо определяет ощущение непреодолимой пропасти между вершинами духа и физическими возможностями. Все-таки кладбище всего лишь материальный артефакт, создаваемый человеческими руками, но слова типа «брошенность», «запустение» — в данном случае не подходят. Одновременный порыв к Великому и боль от невозможности этого величия достичь…

У своеобразного культурного конгломерата «русское кладбище» есть «болевые точки». Они чаще всего приходят в соприкосновение с бытием, отчего бросаются в глаза; из них, собственно, и собран стереотипный образ, питающий наше воображение. Я бы отметил четыре основных грани:

1) Двоеверие. Соединение православия с рудиментами язычества рождает неповторимый «букет», иногда довольно милый, а порой и противный. К предрассудкам, пришедшим из тьмы веков добавлены новые предрассудки, рожденные современной мифологией.
2) Совершенное пренебрежение нормами, установленными церковью, а также некоторыми светскими традициями.
3) Бытовое пьянство.
4) Большой уровень миграции населения, что отражается прежде всего на глубине памяти поколений.

У кладбища есть еще стороны жизни, которые можно разглядеть только всматриваясь пристально. Эти грани «тихого» существования места упокоения усопших. Исследование ( даже не слишком глубокое, которое представляет данное издание) неприметных граней русской кладбищенской культуры способно принести немало открытий. Но вынужден очертить еще круг проблем, которые окажутся вне сферы нашего внимания:

1) За гранью обозримого останутся тайны смерти и, соответственно, жизни. Автор в процессе работы все более убеждался, что кладбище — место, где не так уж и часто вспоминают о смерти. Кладбище — особенно в русском варианте — место общения живых с умершими (но отнюдь не с мертвыми, согласитесь, «умерший» и «мертвый» — понятия разные). Из этого не следует, что в нашем сознании смерть ассоциируется с абсолютным небытием. Материя сия весьма тонка, чтобы касаться  ее во вводной части, тем более, что в соответствующем месте мы коснемся отношения русского менталитета со смертью. Кладбище представляет собой некий виртуальный полигон, где все как бы живы и смерть действительно побеждена. К тому же на кладбище мы наблюдаем довольно сложную и на всегда понятную игру, в которой роли к тому же окончательно не распределены. То есть, каждый знает, какая роль окажется  для него последней, только вот где-то в самом уголке сознания теплится надежда…

2) За кадром останутся похоронные обряды и технология погребения. Отчетливо понимаю, что материальная кладбищенская культура, являющаяся предметом нашего внимания, является частью похоронно — погребальной культуры, а вырывание из контекста пользы никогда не приносило. Но кое в чем могу оправдаться. Похороны, грубо говоря, связаны с трупом. Проходят они под знаком прощания и весь ритуал связан с телом, лишенным жизни. А здесь уже работает другая система ценностей. Не поленюсь повторить, что кладбище для меня не место прощания, но место встречи. Обойдемся без трупов.

3) Не будет проникновения в систему государственного попечения кладбищ. Тема эта ближе журналистике, особенно та сторона, которая связана с бизнесом и криминалом. В данном случае она неактуальна.

Кладбище — целый мир и мир необычный. Уже по своему назначению оно обречено быть обиталищем самых разнообразных тайн и, если я скажу, что это необыкновенный и чудесный мир, не сильно и рискую показаться, мягко говоря, чудаком. Правда, кое-кто и подумает: вот, крыша-то у автора немного съехала от долгого созерцания предмета, вообще-то не стремящегося быть на глазах. Пора уж товарищу перемещаться туда на постоянное жительство. Привет, как говориться. Последний прощальный. Заранее постараюсь разрядить обстановку. Чудесен весь мир. Абсолютно весь. И в каждой частичке бытия есть своя красота. Своя тайна. Как и каждый миг исполнен тайны. Я так же боюсь мертвецов и у меня среди могил возникает двойственное чувство. С одной стороны, там, внизу — нет вообще никого, прах обратился в землю. С другой, человеческий дух витает вокруг, им пронизано все, и совершенно не важно, дух ли это живых людей, или уже ушедших.

В большой степени кладбище — квазиомир. Не случайно его иногда называют городом мертвых. Если бы мы считали умерших действительно мертвыми, то есть уже не существующими, пожалуй, этих самых городов мертвых и не существовало бы. Представление о пустоте может родить только пустоту.

Итак, с горем пополам автор выделил то, что выпадает из области его интересов. Тогда, что же остается? А остается только жизнь. Следуя парадоксальному стилю мышления, рассудим: Что еще кроме мрачного кладбища способно дать наиболее острое ощущение полноты жизни? Есть, конечно, более жизнеутверждающие уголки Земного шара, но сравните: в разгар самого безрассудного веселья могут настичь мысли о смерти, в месте же упокоения усопших остается думать только о жизни. И даже больше того — о жизни вечной. Вот Вам любопытный самотест: представьте себя лежащим на глубине в два метра и гниющим под этим холмиком. Противно? Это в Вас «включился» психологический барьер, защитный механизм, запрещающий думать об этом. Выводов делать не будем, но очевидно, что витальная направляющая нашего внутреннего закона преобладает.

Буддисты на Тибете, говорят, до сих пор выбрасывают трупы в горы на съедение диким птицам. Совершают сие действие они отнюдь не из-за дикости. Делается это как знак жизнелюбия! Плоть, которая по представлениям буддизма сливается со Всеобщим Ничто, приносит пользу другим живым тварям. Существует даже особая каста «дробильщиков трупов» (рагьябы), занимающаяся полным уничтожением костей после того, как их обглодают птицы. Такой способ прощания с умершими можно было бы рассматривать, как забавный казус, если бы он был единственным. В древнейшем из открытых археологами городов Чатал-Гаюке ( к слову говоря, изучение захоронений вообще — самый распространенный способ изучения ушедших миров археологами) в конце 7 — начале 6 тысячелетий до Рождества Христова. мертвых тоже выносили за город, чтобы грифы, грызуны и насекомые уничтожили мягкие ткани, а потом аккуратно собранные кости в корзинах погребали под полом дома перед ежегодным ремонтом. В средневековой Руси был странный свадебный обычай: спальню молодоженов располагали в доме, как можно выше — чтобы они были по возможности, дальше от земли. Не являлось ли это рудиментом древнейших верований? Зороастрийцы, поклоняющиеся огню, в средние века также оставляли труп на каменистых скалах на съедение падальщикам. Для огнепоклонников важно было, что тело не соприкасалось с землей, водой и благородными растениями. Современные парсы, последователи маздеисткого культа, до сих пор придерживаются этой традиции. Живущие сейчас на территории Индии, они относят умерших на Башни молчания, где живущие там постоянно грифы в течение часа обгладывают тело до костей, которые потом сбрасываются в глубокий колодец на дне Башни. Первые русские исследователи Дальнего Востока в 18 веке описывали странный обряд, существующий у камчадалов: умерших они оставляли на съедение собакам. По поверьям камчадалов съеденный собаками мертвец получал на том свете хорошую собачью упряжку.

Культ оставления тела на съедение зверью, как выясняется, имеет глубокие корни, а ведь это — один из сотен способов избавления от человеческого тела, бытующих в мире!  Из каждого способа вниз, в прошлое тянется вертикаль, поэтому даже самый крохотный обычай может иметь под собой весьма солидную основу. Вообще кладбище — наиболее консервативный очаг культуры. Даже в советское время, когда преследовались верующие (есть устные свидетельства о том, как в кустах на Введенском кладбище в Москве прятались агенты НКВД и «брали на карандаш» людей, приходивших помолиться на могилы почитаемых старцев о. Алексея Мечева и Зосимы) никто не мог запретить поставить крест на могиле. Для меня, мальчишки семидесятых, одним из самых ярких впечатлений было посещение кладбища в день Пасхи, больше всего меня поражало полное отсутствие какой — либо идеологии и потрясающие единение людей. Возможно, только в этот день я по-настоящему ощутил себя членом великой нации, в одночасье, хоть и на один только день народ сбрасывал с себя шелуху всяческих  искусственных пут — оставалось только ощущение чего-то древнего, незыблемого и просто настоящего… Про сути, день поминовения усопших — и сейчас единственный общенациональный праздник. Близок по значимости День Победы, но, к примеру, в городе Валдае 9 мая после военизированного парада всех (!) жителей на автобусах отвозят на городское кладбище, отстоящее от центра города на пять километров, где, после возложения венков к Братской могиле, горожане поминают родственников на семейных могилах.

В представленном автором видеоряде Вы видите только кладбища, находящиеся в самой России. Зарубежные русские некрополи, несомненно, тоже интересны, но они невольно ассимилируют традиции тех мест, где находятся. Хотя, этнограф может мне возразить: культура данного народа проявляется наиболее ярко в окружении чуждых культур. Но мне особенности кладбищенской культуры представляются несколько иначе. Гораздо интереснее наблюдать элементы культуры там, где не существует никакой рефлексии народа над своими обычаями. Грубо говоря, когда люди выполняют ритуальные действия, вовсе не задумываясь о том, зачем они это делают.

В некоторых районах существует обычай класть камень на могильный холмик на девятый, сороковой день или в годовщину смерти (а в городе Козьмодемьянске так вообще кладут кирпич!). Сколько раз я не спрашивал у людей, в чем смысл этого действа, слышал стандартный ответ типа: «Не знаю, отцы и деды наши так делали…» У такого нелюбопытства есть положительная сторона: именно благодаря ему мы несем тысячелетние традиции. Россия — огромное государство, она сама почти Космос, и на ее просторах культура русских довольно сильно разнится. Причем касается это не только отдельных регионов, но даже соседних деревень. Поэтому в части описания кладбищ большой интерес могут вызвать даже простые этнографические сведения.
Вообще, по мнению автора, понятие «русское кладбище» — сильная абстракция. Существует конкретное кладбище в том же Козьмодемьянске, или в воронежском селе Платава, или погост Рудне в Подмосковье, на котором до сих пор проводится традиционный Престольный праздник, когда сельчане радостно встречают среди могил свою икону — покровительницу. Они разные, настолько, что может показаться: принадлежат они разным этносам. Но это только на первый взгляд. Чем больше вживаешься в мир кладбищ России, тем больше находишь черт общности, причем наибольшее число соприкосновений приходится на нашу духовную жизнь.

То есть, если нельзя собрать образ кладбища, можно собрать образ характера данного народа. Но, собственно, создание образа русской души и есть наша высшая цель.

В завершение вводных слов нам придется погрузиться в довольно скучный мир этимологии. Значение, которое мы закладываем в то или иное понятие, несет в себе довольно глубокий смысл. У слова «кладбище» есть синонимы: погост, некрополь, могильник. То, что мы в абсолютном большинстве случаев используем именно слово «кладбище», не случайно. Имеет оно табуистические корни и первоначально обозначало «место для складывания (кладьбы)». Заметьте, не закапывания и не погребения, а именно складывания. Погостом сначала называлась церковная община, приход с жилыми домами и службами, а еще раньше, в 10 веке — постоялый двор, на котором временно останавливались князь и его свита. Значение слова «погост» как «кладбище» возникло позже, из-за обычая хоронить в ограде церкви. «Некрополь» переводится с греческого как «город мертвых». Слово «могильник» хоть и образовано из «могила» (холм, курган) используется нами только по отношению к скоту. Изредка для обозначения места погребения выдающихся людей мы используем греческое слово «пантеон» (переводится как «собрание богов»).

Странные прогулки

Кладбище в одном из крупных русских городов. Средних лет мужчина не спеша бродит по аллейкам, похоже, слоняется без дела. Вот он устало присел за ограду одной из могил на скамейку, задумался, закурил. По закону подлости именно к этой могиле подбредает старуха, незаметно как-то подобралась и окликает: «Ты чего тут, сынок! Это моя могилка — то.»

Мужчину зовут Василий Макарович Шукшин. Историйку эту описывает он в рассказе «На кладбище» (язык даже не повернется предположить, что описываемый казус — полная выдумка автора). Пишет он там, кстати:

…Есть за людьми, я заметил, одна странность: любят в такую вот милую сердцу пору зайти на кладбище и посидеть час-другой. Не в дождь, не в хмарь, а когда на земле вот так — тепло и спокойно. Как-то, наверно, объясняется эта странность. Да и странность ли это? Лично меня влечет на кладбище вполне определенное желание: я люблю там думать. Вольно и как-то неожиданно думается среди этих холмиков. И еще: как бы там ни думал, а все — как по краю обрыва идешь: под ноги жутко глянуть. Мысль шарахается то вбок, то вверх, то вниз на два метра. Но кресты, как руки деревянные, растопырились и стерегут свою тайну. Странно как раз другое: странно, что сюда доносятся гудки автомобилей, голоса людей… Странно, что в каких-нибудь двухстах метрах улица и там продают газеты, вино, какой-нибудь амидопирин… Я один раз слышал, как по улице проскакал конный наряд милиции — вот уж странно-то!

Вообще на кладбищах плотность чудных, о то и чудоковатых людей не душу живого населения, по моему наблюдению, велика. Кто бывал на московском Ваганьковском кладбище, меня поймет, но что касается других, более простонародных погостов — то здесь гуляют исключительно чудаки. Есть, правда, кладбищенские воры, раньше промышлявшие исключительно цветами, теперь же  гораздо расширившие ассортимент своей добычи и берут все, что придется — от кусков надгробий из цветных металлов до остатков еды. Но все равно, нашим ворам далеко еще до бандитов Европы, которые умудрялись лет двести назад похищать свеженьких мертвецов. Тогда среди просвещенной аристократии была распространена мода на практическую анатомию, а трупов, как Вы понимаете, хватало не всем… Хотя, на кулугурском кладбище в Хвалынске я не нашел ни одного непотревоженного старинного захоронения, хотя, орудовали здесь наверняка «черные» археологи — искали золото. Кстати, прочитал недавно в газете, как в Брянской области одну кладбищенскую воровку посетители, поймав на месте преступления, привязали на ночь к одной из могил. Народное, так сказать, воспитание.

На упомянутом мною Ваганькове люди поклоняются известным личностям, ну а чаще просто любопытствуют. Тем более что экскурсионные маршруты по Москве редко минуют это место. А в том же Питере на Смоленском кладбище только одна почитаемая могила — Ксении Петербургской, остальное же — как античный пантеон с абсолютно чуждыми современнику захоронениями. Но сам простор и дикость Смоленского кладбища в контрасте с теснотой Васильевского острова, на котором оно расположено ( заметьте, кстати, что слово «кладбище» неопределенного рода) как бы предрасполагает к гулянию здесь. И вправду, на Смоленском много гуляющих. Могилы постепенно исчезают и остается просто парк с аккуратно нарезанными аллеями. И мало кто помнит уже, как на заре советской власти со Смоленского кладбища наиболее примечательные памятники перенесены были в некрополь-музей при Александро-Невской лавре, «забыв» при этом тронуть сами захоронения.

В Сергиевом Посаде есть довольно примечательное, но совершенно незнакомое туристу место. Находится оно примерно в километре от Лавры вверх по течению речки и носит довольно странное название «Роща любви». Здесь до недавнего времени тайно от своих церковных начальников семинаристы встречались с девушками. Так, наверное, приятно бродить среди берез по многочисленным тропинкам и разговаривать о чем-то простом (или возвышенном, в зависимости от вкуса). Из гуляющих каждый наверное знает, что роща любви есть бывшее городское кладбище. Могильные плиты давно растащили, кресты посшибали, только холмики еще не сравнялись с землей, да кое-где остатки чугунных оград могут случайно попасться под ноги. Гуляющие парочки среди могил… Но, может быть, влюбленных просто тянет тенистый лес, а эта роща — самая близкая к Лавре? Конечно, так оно и есть…

Предки наши кладбища боялись (мы, собственно, недалеко от них ушли, сами не очень долюбливаем это место, да и внуки наши, наверняка будут боятся его). Для детей во все времена нет ничего страшнее могилы. Для нас — уже взрослых — смерть тайна, но тайна конкретная. Ребенок имеет перед собой тайну абстрактную, а это, как страх перед неизвестностью, вдесятеро страшнее. По сути страх перед умершим порожден представлениями о его последующем существовании. Неандертальцы шестьдесят тысячелетий назад уже соблюдали кое-какие похоронные обряды. Умерших укладывали в определенной позе: на боку, одна рука под головой, ноги согнуты — так мы обычно спим. В другую жизнь неандертальцы снабжали своих соплеменников кремниевыми орудиями, пищей. В одном захоронении в Ираке ученые нашли большое количество пыльцы растений, отчего пришли к выводу, что труп забрасывали цветами. Поражает то, что в любой части света, где находили неандертальские захоронения, тела располагались головой на запад или на восток, а не на юг и север. Специалисты делают вывод, что у предков современного человека уже были какие-то представления о загробном существовании. Но что это было: попытка облегчить посмертную участь родственника или стремление задобрить дух ушедшего? Если следовать представлению, что психика первобытного человека близка психике современного ребенка, то страха здесь было намного больше. И многое говорит о том, что избавляться от этого страха мы стали совсем недавно.

Прежде всего, над нами довлеет своеобразный анимизм, который был присущ человечеству на заре его истории. Выдающийся этнограф прошлого века Эдвард Тайлор писал:

Верования, что призрачные души умерших держаться по соседству с живыми, имеет корни в низших слоях культуры дикарей, проходит через период варварства и сохраняется с полной силой и глубиной в цивилизации. Основываясь на целых мириадах описаний путешественников, миссионеров, историков теологов, спиритов, можно считать всеобщим весьма распространенное и само по себе естественное представление о том,  что местопребывание человеческой души ограничивается преимущественно местом, где протекала ее земная жизнь, и тем, где погребено ее тело.

В сущности кладбище лишь часть, хоть и большая, всеобъемлющего культа мертвых. Когда я утверждал, что кладбищенская культура всем своим строем взывает к жизни, не лукавил: человек вообще склонен отрицать смерть во всех ее проявлениях. Поэтизация смерти присуща обществам периода упадка, декаданса. Там, где Танатос побеждает Эрос, властвует философия уныния. А уныние, как известно — грех. Не остались чужды подобному мировоззрению русские писатели. Так, на почве воспевания смерти особенно преуспел Михаил Арцыбашев. Вот, к примеру, что писал он в 1909 году:

Мне только тридцать лет, а когда я оглядываюсь назад, мне кажется, будто шел я по какому-то огромному кладбищу и ничего не видел кроме могил и крестов. Рано или поздно где-нибудь вырастет новая могила, и каким бы памятником ее ни украсили, простым крестом или гранитной громадой, все равно — это будет все, что от меня останется…

Но вообще русская литература кладбище обходила. Конечно, русский писатель приходит на погост, но хорошего он там видит мало. Но такова роль русского писателя — обличать. Не случайно один из великих заметил, что то, что цивилизованный европеец осыпает розами и лилиями, наш, русский умелец уделывает роковыми вопросами. Иван Тургенев свой классический роман заканчивает следующими словами:

Есть небольшое сельское кладбище в одном из удаленных уголков России. Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный: окружавшие его канавы давно заросли; серые деревянные кресты поникли и гниют под своими когда-то крашенными крышами; каменные плиты все сдвинуты, словно их подталкивает снизу; Два — три ощипанных деревца едва дают скудную тень; овцы безвозбранно бродят по могилам…

Ну вот, оказывается, я не смог обойтись без источников художественной литературы…  Но, с другой стороны, где еще узнать, как выглядело русское кладбище полтора века назад? Оказывается, бумага сохраняется гораздо дольше могил… Хорошо сохранившихся кладбищ двухсотлетней давности единицы. Среди них пантеон 18 века при Александро-Невской Лавре в Петербурге и кладбище первой половины 18 века в ограде Ново-Иерусалимского монастыря. Но питерский пантеон почти полностью копирует западные кладбища, собрание надгробий в Новом Иерусалиме может рассказать нам о том, как хоронили элиту. Вид простого кладбища, надо полагать восстановить невозможно. Описания современников в абсолютном большинстве негативны. Двести лет назад один русский поэт о кладбище писал только: «Беги, беги сих мест, счастливый человек!» Но я лично одну «зацепку» могу предложить. Мне кажется, современные старообрядцы вполне сохраняют вековые традиции в своих кладбищах. Такие небольшие, но чрезвычайно аккуратные погосты я видел в местах компактного поселения старообрядцев: в Семеновском районе Нижегородской области, в окрестностях города Куровской, под городом Шацк.

Прежде всего, они отличаются ухоженностью, и это при том, что деревянным крестам и столбикам дозволяется спокойно догнивать. К тому же мною было замечено, что на кладбищах староверов не забываются даже заброшенные могилы. За ними ухаживают хозяева соседних могил. Естественно, есть и среди старообрядческих кладбищ запущенные, но это бывает редко и только там, где поселение умирает. Возможно, для Вас это прозвучит несколько неожиданно, но, тем не менее: русские в культуре захоронений в средние века продвинулись гораздо дальше «цивилизованного» запада. У нас во все времена свято соблюдалось последнее право человека — право на два аршина земли. В европейских государствах вплоть до 18 века бедных хоронили в братских могилах. На окраинах кладбищ вырывали глубокие траншеи, вмещавшие до полутора тысяч трупов и  засыпались они лишь по мере заполнения. Участи быть положенным в братскую могилу удостаивались все, кто был не в состоянии уплатить немалые деньги за право быть похороненным внутри церкви или в церковной ограде. Чтобы не отойти от истины, заметим, что подобные коллективные захоронения существовали и на Руси, назывались они «скудельницами». Происхождение братских могил как на востоке, так и на западе Европы одно: эпидемии чумы. Но, в отличие от Запада, в России скудельницы выкапывались только в годы эпидемий (реже — в великий голод). На Западе братские могилы вошли в привычный обиход и, как уже было замечено, они принимали умерших постоянно.

Вот написал чуть выше словосочетание «свято соблюдалось» и впору раскаяться. Конечно, никогда и ничего у нас не соблюдалось действительно свято. Уж чего-чего, а братских могил по нашей «шестой части света» (и пяти шестых частей тьмы — как иногда шутят) разбросано немало.  К могильникам, оставшимся от многочисленных эпидемий, братские могилы погибших в битвах и погубленных  самодержавными властями. Их огромное количество позволяет говорить об особой форме бытования русского кладбища и форма эта тоже требует внимания. Мы их жалеем. Если на обычном кладбище умершие ПОКОЯТСЯ, лежащих в братской могиле мы считаем ПОГУБЛЕННЫМИ душами.  И почти всегда испытываем катарсис на больших комплексах братских кладбищ. Такова особенность наша: любим каяться…

Но вообще русские писатели 19 века, рисуя печальный образ родного погоста, не совсем уж и преувеличивали. Упомянутые уже эпидемии наложили немалую тень на кладбища, причем по всей Европе. Так, в Англии 17 века кладбища были запущены просто до безобразия, а поминать усопших вообще было не принято. Примерно то же происходило во Франции, и причиной тому же были все те же эпидемии. Зато в Новом Свете строилась совершенно иная система отношений к умершим. Кладбище для первых поселенцев Северной Америки было местом, где утверждалось единение общины. Именно здесь впервые был законодательно установлен минимум глубины при рытье могил и введен контроль за соблюдением благопристойности и скромности при погребении. Из этих первых шагов человечества по соблюдению элементарных норм для ВСЕХ без исключения людей выросла впоследствии самая развитая в мире культура погребения.

Как всегда, одаривает нас совершенно иным, в чем-то даже радостным чувством наше солнце Пушкин. Не могу не воспроизвести полностью одну из его элегий но перед этим поделюсь одним воспоминанием. Как-то весьма милый человек Соломон Ефимович Кипнис водил меня по Новодевичьему кладбищу, о котором он написал толстенную книгу. Когда наш разговор коснулся эстетической стороны надгробного искусства, Соломон Ефимович Невзначай обронил: «Ну, видите, разве это сравнится с пошлостью провинциального погоста…» Но обратимся к Пушкину:

Когда за городом задумчив, я брожу
И на публичное кладбище захожу,
Решетки, столбики, нарядные гробницы,
Под коими гниют все мертвецы столицы,
В болоте кое-как стесненные рядком,
Как гости жадные за нищенским столом,
Купцов, чиновников усопших мавзолеи,
Дешевого резца нелепые затеи,
Над ними надписи и в прозе и в стихах
О добродетелях, о службе и чинах;
По старом рогаче вдовицы плач амурный;
Ворами со столбов отвинченные урны,
Могилы склизкие, которы также тут,
Зеваючи, жильцов к себе наутро ждут, -
Такие смутные мне мысли все наводит,
Что злое на меня уныние находит,
Хоть плюнуть да бежать…

Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвые в торжественном покое.
Там неукрашенным могилам есть простор;
К ним ночью темную не лезет бледный вор;
Близ камней вековых, покрытых желтым мохом,
Проходит селянин с молитвой и со вздохом;
Наместо праздных урн и мелких пирамид,
Безносых гениев, растрепанных харит
Стоит широко дуб над важными гробами,
Колеблясь и шумя…

Чему именно противопоставляет Пушкин скромный провинциальный погост? Ответ таков: муниципальному городскому кладбищу, которые в эпоху поэта были еще относительно новым явлением. Как ни странно, реформа кладбищ дала старт одновременно по всей Европе, но большее развитие она получила у нас. Снова, человек пытался побороть эпидемии и идея вынести кладбища за черту города следовала прежде всего гигиеническим целям. После пристрастного обследования мест погребения Парижский парламент в 1763 году издал постановление о создании за пределами Парижа восьми больших некрополей с одновременным закрытием старых кладбищ. Правда, идея была несколько экстровагантна. Предлагалось парижанам  относить умерших на улицу и ежедневно специальные повозки собирали бы трупы и отвозили за город, где их складывали бы в одну общую могилу. Новые некрополи к посещению людьми не были предназначены. Естественно, идея была спущена на тормозах и только декрет Наполеона в 1811 году окончательно закрепил идею светских загородных кладбищ — но с индивидуальными захоронениями.

Толчком к таким же движениям в России послужила эпидемия моровой язвы в 1770-1772 годах. В 1772 году сенат издал указ, запрещающий хоронить в черте города по всей территории Российской империи — во избежание эпидемий. Предписывалось все городские кладбища ликвидировать, что и было выполнено с обычным усердием. Повезло тем населенным пунктам, которые не носили статус города, хоть и имели значительное население. В частности, село Городец сохранило свои исторические кладбища, поскольку приписано было к городу Балахне, по населению гораздо меньшее, чем названное село.

Первое городское кладбище в Москве образовано еще того ранее, в 1748 году и носило название Лазаревского. Именно носило, потому что оно ныне не существует. Как и добрая половина других московских муниципальных кладбищ, уничтоженных в 30-х годах 20 века. Кроме Лазаревского, это были Семеновское, Дорогомиловское, Кожуховское и Братское кладбища. Мы сейчас склонны винить коммунистические власти в святотатстве, и действительно, во многом они были не правы, хотя, сам метод тотального уничтожения кладбищ — вовсе не их открытие. Начать хотя бы с того, что после указа 1772 года все московские погосты были действительно безжалостно уничтожены. Я, работая одно время в городской газете, не один раз самолично находил большое количество человеческих костей на стройках, если они велись возле церквей, построенных до 18 века. Тогда «повезло» только некрополям, находящимся в оградах монастырей, но при советской власти рука разрушителя дотянулась и до них. А некоторые уничтожались и вместе с монастырями. В частности, ушли в небытие некрополи Даниловского, Андронниковского (на его территории сохранились несколько надгробий 16 века, они свалены на заднем дворе), Скорбященского, Алексеевского, Симоновского монастырей.

Французы еще на волне первой своей революции постарались уничтожить кладбища в черте Парижа. Так, на месте старинного кладбища Сент-Инносан бала разбита городская площадь, украшенная первым в истории Парижа фонтаном. Правда, в отличие от наших «исполнителей», французы провели тщательную эксгумацию — было выкопано более 20 тысяч останков людей, в том числе и из традиционных братских могил. Кости вывезли в парижские карьеры…

Легко сегодня осуждать разрушителей кладбищ. Даже ,если они были абсолютно не правы в своих действиях. Но стоит все-таки учитывать, что Москва середины века 20-го, как и Париж конца века 19-го, собирались стать центрами нового мироустройства. Французы вынашивали планы совершенно революционных преобразований кладбищ, но и наши «перестройщики» мало в чем от них отличались. Помните, как усиленно «проталкивали» власти обряд кремации? Если в Европе первый крематорий открыт в 1876 году, у нас первую печь для сожжения трупов построили в 1921 году. Даже Ильф и Петров в своем бессмертном «Золотом теленке» иронизировали по этому поводу:

-Ну что, старик, в крематорий пора?
-Пора, батюшка, — ответил швейцар, радостно улыбаясь, — в наш советский колумбарий.
Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась готовность хоть сейчас предаться огненному погребению.

Конечно, советским чиновникам было далековато до необузданной фантазии французов. Те предлагали создать гигантские катакомбы с отделениями для разных социальных слоев, живописных парков с возникающими то тут, то там гробницами, предлагали даже создать музей, в котором надгробия соперничали бы в изящества. Но, тем не менее, одно кладбище нового типа было создано. Кремлевское. Правда, новой идея казалась только внешне, Гробница с мумией отца-основателя (некоторое время даже двух отцов), близ нее захоронения первых лиц государства, а чуть поодаль — наиболее прославившихся граждан. В число этих граждан, между прочим, вошли первый космонавт Земли и великий полководец. Когда бредешь по этому пантеону, невольно возникает ощущение, что все это уже было — тысячелетия назад…

Московские кладбища уничтожались довольно планомерно (петербургские некрополи по ряду причин этой участи избежали, а вот в Воронеже старое кладбище стерли с лица земли, оставив всего две могилы, одна из них принадлежит поэту Кольцову). Часть бывшего Семеновского кладбища теперь занимает завод, другая его часть так и осталась бесполезным сквером, лишь кое-где из земли просматриваются остатки решеток и надгробий. Дорогомиловское кладбище разгромили в угоду властям. На его месте построены в 1957 году дома для партнуменклатуры вдоль Кутузовского проспекта. В порыве градостроительной деятельности не заметили, как снесли вместе в великолепной Елизаветинской церковью и памятник над братской могилой воинов, павших не Бородинском поле в битве с французами.

Примерно по той же причине ликвидировано Братское кладбище. Основанное в 1915 году как место упокоения жертв Первой мировой войны, просуществовало оно недолго и место его занял микрорайон Песчаных улиц. Центральная часть кладбища оказалась нетронутой, здесь разбит небольшой парк, но тем не менее, могилы совершенно уничтожены.

Довольно странная судьба была у Лазаревского кладбища. Рожденное, как весьма престижное место упокоения, оно постепенно превратилось в кладбище для бедных. Сюда свозились неопознанные трупы со всей Москвы, за зиму их накапливалось немало в специально предназначенном склепе, а по весне, когда земля оттаивала, их хоронили за казенный счет. Отдельно предавали земле самоубийц, большинство из которых составляли юные дамы. Сказывалась близость кладбища к самому криминогенному московскому району — Марьиной роще. Довольно неожиданное описание Лазаревского кладбища, относящееся к началу 30-х годов, я обнаружил у эстонца Ахто Леви:

Само же кладбище стало пристанищем для честных воров, кишело ими. Если случалось, какой-нибудь вор спалился с кражей, стоило лишь добежать до кладбища: потерпевший уже не решался преследовать его дальше. Случалось, угрозыск устраивал на кладбище облавы, но воров вовремя предупреждали их пристяжные шестерки — пьяницы, зеваки, а лазеек в оградах проделано много… На могилах тут и там закуска, тут и там качают воры правишки, а если дело осложняется, то идут на камушки за кладбищем, где собираются воры не только Москвы, но и приезжие…

Поймите теперь рвение властей, желавших избавиться от разгула преступности. Думаю, окрестные жители только вздохнули, узнав о ликвидации воровского гнезда. На месте же кладбища до сих пор существует так называемый «детский парк», по сути представляющий собою зеленую зону в городском районе с очень компактной застройкой.

Слово

Идешь порой сквозь старое кладбище (а в городах через некрополи нередко проложены сквозные пешеходные дорожки) и вдруг — как обухом по голове — надпись во весь могильный камень: «Не гордись, прохожий, посети наш прах! Ведь мы уже дома, а ты еще в гостях…» Если не вдумываться в смысл фразы — довольно пошленькая сентенция. Но я, наталкиваясь именно на эту фразу не один раз, и в совершенно разных регионах, имел глупость вдуматься. И пришел к довольно парадоксальному заключению. Вопреки банальной форме эта эпитафия имеет глубокое содержание. В сущности, мы видим обращение мертвого человека к живым. Точнее, то, что хотел живой человек, реальный автор, вложить в уста мертвого. И, если собрать некоторое количество подобных эпитафий, отображающих то, что должны, по нашему мнению, говорить из загробного мира, можно создать собирательный образ этого самого мира.

А, если надгробные тексты создают некий квазиомир, то это — в полном смысле литература.

Современное русское кладбище не очень-то может похвалиться развитым искусством эпитафии. По моим наблюдениям, глубокой культуры эпитафии у нас нет. В отдельных населенных пунктах, например, в городе Белозерске, написать какие-то слова, и, по возможности, нестандартные — почитается за традицию, но в основном — «отеческие гробы» не отмечены памятниками высокого слога. Над русским кладбищем довлеет какая-то всеобъемлющая серость. Как-то не любят отходить у нас от общепринятого стандарта типа: «Мир праху твоему».

Самым гениальным из того, что мне удалось увидеть, было: «Каждому дню я радовался…»

Вообще искусство эпитафии является одним из самых древних. Бесконечные надписи на стенах в усыпальницах фараонов — разве это не эпитафии? (Хотя, как говорят специалисты, это было гораздо большее, чем эпитафии.) В античной Греции эпитафией называлась вначале надгробная речь, а потом — поминальная надпись. На древнеримском надгробии обязательно была надпись, то длинная, то короткая, в коей указывалось имя покойного, его семейное положение, социальный статус, профессия, возраст, дата смерти и иногда имя человека, воздвигнувшего памятник. Часто вытачивали портрет умершего в виде барельефа или бюста. Еще в катакомбах с захоронениями первых христиан ямки, куда опускали умерших, закрывали табличками с надписями.

В древнем Китае дощечку с указанием имени покойного приносили с кладбища и устанавливали ее в комнате покойного или в семейном алтаре где ее потом сохраняли многие поколения. Считалось, что в этой дощечке воплощалась душа усопшего. Ей приносили жертвы и выполняли перед ней разные ритуальные действа.

Надписи на русских надгробиях появляются в 16 веке, причем почти одновременно с возрождением эпитафий в Европе. На западе, после гибели античного мира, почти тысячу лет надгробия оставались безымянными. Как и в России. Разница только в том, что самые ранние из русских надгробий, найденные при раскопках в Московском Кремле, датированы 13 веком. Представляют они собой гладкие белокаменные плиты.  Первые надписи содержали в себе краткую информацию о погребенном и молитву, либо цитату из Евангелия. То есть, творчества в полном понимании этого слова еще не было. Первые надписи, являющиеся авторскими произведениями возникают во второй половине 18 века, когда Россия уже твердо встала на европейскую дорогу.

Естественно, касалось это только культуры аристократии, простолюдины вряд ли смели нарушать многовековые традиции — их надгробия были вообще безымянны. Но, с другой стороны, качество памятников на богатых могилах позволяло им пережить века. Позволяло, но не позволило… Наше стремление к преобразовательской деятельности привело к тому, что даже древние надгробия высокого качества в абсолютном большинстве случаев были утрачены. То немногое, что сохранилось, с большой натяжкой может представить нам истинный вид старинного кладбища, и тем более уровень культуры эпитафии. Прежде всего, памятники разворовывали. Для разных целей. Очень часто из них делали дорожные парапеты, лестничные прогоны, а надгробия из качественного мрамора использовали по прямому назначению. На Большеохтинском кладбище в Питере шикарных памятников на могилах новопреставившихся горожан,  сделанных из украденных старинных надгробий, я видел немало. А в селе Холуй Ивановской области, наверное, от русской лени старые надписи на памятниках вообще не стирают. С одной стороны написано, к примеру: «Шуйский купец такой-то…», а с другой — имя похороненного здесь крестьянина.

В России была великая литература. И мне кажется, отражаться это должно было на всем. В том числе и на эпитафии. В конце концов, в наше Возрождение в 19 веке каждый грамотный человек что-то писал, а многие делали это хорошо. И посещение кладбища непременно должно было включать чтение эпитафий. Вот что пишет Чехов в повести «Моя жизнь»:

…Она почти каждый день после обеда приезжала на кладбище и, поджидая меня, читала надписи на крестах и памятниках…

Как я уже сказал, кресты и памятники в основном уничтожены и осталась ничтожная их часть. Но вновь подтверждается мысль классика о том, что рукописи не горят, и время донесло до нас совершенно уникальный документ. Это архив «Русский провинциальный некрополь». Собран он русским историком Николаем Петровичем Чулковым и в 1996 году опубликован. В книге собраны сведения по центральным, южным и восточным российским губерниям, и содержит информацию о надгробиях с 18 века по 1914 год. Материал о северных областях России успели опубликовать до революции, то же, что издано в современной книге, сохранилось в виде картотеки. Идея создания подобного архива родилась тогда в недрах официальной власти. В 1908 году по епархиям был разослан указ Синода «о представлении списков лиц, погребенных в церквах и на кладбищах, с полным обозначением надгробных надписей, сохранившихся на могилах духовных лиц, дворян и наиболее крупных общественных деятелей купеческого и других сословий».

Мною произведена произвольная выборка с целью воспроизведения наиболее, на мой взгляд, любопытных текстов. В процессе отбора информации я волей-неволей вынужден был как-то классифицировать надгробные надписи. И сначала я подошел с формальной стороны. Эпитафии я разделил на чисто информационные, на молитвы и на произвольные тексты — в стихах или в прозе. Но по этой классификации я мог спокойно отсеять только чисто информационные тексты, с другими же возникали проблемы. Как, к примеру, классифицировать следующее:

Жил честно, целый век трудился,
и умер наг, как наг родился…

Сей поэтический пассаж имеет довольно сомнительную литературную ценность и лишь сообщает определенную информацию, что, мол, человек был хороший. Или такая надпись на могиле младенца:

Недолго на земле наш ангел погостил
И все, что нам собою подарил -
Надежду, счастие с утехою земной,
Наш милый гость унес с собой.

И так же эта поэтическая миниатюра очень далека от литературы, но, зато мы видим — пусть и нелепую — попытку родителей как-то защитится от удара злого рока. Когда я прояснил себе, что основной поток надгробных текстов примерно такого же качества, то  пришел к выводу, что для оценки эпитафий  эстетические категории неприменимы. Здесь лучше подходят простые человеческие законы и важен не уровень литературности текста, а степень искренности автора.

Я разделил эпитафии по другому признаку. Хотя, эта классификация тоже весьма слаба против критики, но она хотя бы помогает разобраться в целях эпитворчества. Первый вид эпитафий, условно мной названный: «статистика»,  является самым распространенным и передает нам информацию об имени покойного, его социальном положении, профессии, датами рождения и смерти, причиной смерти и ссылка на того, кто памятник поставил. В старину статистическая эпитафия могла быть весьма пространна:

Металлом сим покрыт прах Статск. Советн. Малорос. Почт-директора и кавалера Парфена Ивановича Левченкова, ск. 5 января 1821 года, на 51 году службы и на 70 году жизни своей, преисполненный всех христианских добродетелей, он был ревностный и усердный сын церкви и отечества, верный царю, нежный супруг, чадолюбивый отец, примерный домостроитель, благоразумен, великодушен, снисходителен и сострадателен. Вдова, дочь с мужем и дети их в душевной скорби своей оплакивают потерю сего благочестивого мужа. Да будет ему вечная память.

В сем месте погребено тело супруги генерал-провиантмейстера и кавалера Иоанна Комбурлея рабы Божьей Феодосии, по истечении 42 лет жизни своея преставившейся 1791 году октября 2 дня в 7 часу по полудни, ей же в вечное плачевное воспоминание о бесценной трате чадолюбивейшей сия матери поставили дску сию дети ея.  1794 г. Апреля 10 дня.

Другой вид надгробных надписей назван мною: «молитва». В сущности, это обращение к богу, причем не только в виде цитаты из Писания, но и народное творчество. Тоже может варьироваться от коротеньких словосочетаний до длинных кусков Евангелия. Как правило, молитва соседствует со статистикой:

Купеческая жена Агафья Федотьевна Постникова, скончалась 19 августа 1880 г., родившаяся в 1846 году, тезоименитство ея 5 февраля. Дети ея младенцы: Василий, Иоанн, Анна. Для мужа и детей ты жизни не щадила, но ранняя могила похитила тебя. Покойся, нежный друг, до верного свиданья моим с детьми стенаньям внемли с высот небес. Теперь душа твоя со всем земным простилась, к Творцу Небесному на небо унеслась. Небесная, молись теперь не о себе, молися о земных и преданных тебе.

Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?

В доме Божьем обителей много!
Этой мыслью покойная в жизни жила,
Она любила Господа Бога
И с теплою верой в Него умерла.
К тебе, милосердный Спаситель
Припадаю с усердной мольбой:
Ты отверзи им Рая обитель
И со святыми их упокой…

Здесь погребен раб Божий города Кролевца купец Матфей Павлов, сын Котлеров, родился 1792 г. Ноября 14 дня, представился в вечную жизнь 1853 г. Июня 14 дня; всего его жития было 61 год 6 месяцев и 16 дней. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас.
Итак, живущие в мире прочтите
Надгробную надпись сию,
И в память вечную скажите
За душу грешную мою.
Зато после и над вами
Проходящий всяк живой
Скажет тихими словами:
«Боже, душу упокой!»

Следующий вид эпитафий назван мною: «плач». Под определение «плач» попадает любой надгробный текст, являющий собой обращение живого человека к усопшему, так сказать, «письмо в никуда». Здесь и далее я не буду давать целиком текст эпитафии, а лишь постараюсь «вырвать» из него интересные нам фрагменты. К тому же, как Вы уже заметили, для удобства чтения тексты воспроизведены по нормам современной орфографии.

Итак, с тобою расстался надолго, друг души моей. Мечта исчезла, я остался один лишь с горестью своей. Так, Ангел, хоть забудешь в странах Авраамовых ты меня, но Ангелом моим все будешь и я умру, любя тебя.

От отца, матери, деда и бабки нежному, драгоценному сыну и внуку их. На радость нам ты расцветал, любимец был ты наш родной. Так мило всех ты утешал Наш милый Ангел неземной. Теперь в тиши уединенной приют могильный ты обрел и унес, наш друг бесценный с собою радость всю у нас. Спи, милый Ангел наш, никто не потревожит души твоей…

Отрадой и счастьем ты был мне одно мгновенье. Покойся, милый прах, до дня соединенья; теперь душа твоя и к лучшей жизни отлетела, где нет страданий и скорби нет; облекся ты в небесный свет. Все это соорудила любовию супруга твоя Мария.

Прости, мой друг, теперь твоя могила травой не зарастет и печальных камней груду бурный вихрь не разнесет! Жена заботливой рукою сохранит друга приют, и по смерти над тобою розы жизни расцветут.

Склонясь над тихою могилой,
К тебе душой стремлюся я,
Припоминая образ милый,
Давно покинувший меня.
В минуту грустного прощанья,
Когда стремился в вечность ты,
Я схоронила мои желанья,
И жизни лучшие мечты.
На век покинута тобою,
Одна на жизненном пути,
Борюсь с мучительной тоскою
И скорбь живет в моей груди.

Добрый ангел мой, прости! За меня молись ты Богу, чтоб я мог мой крест нести…

Спи, дитя мое, до радостного утра!
Ты промелькнула для меня, как солнца луч в мрачный день,
Унесла за собой мое ты счастье и покой
С тобою, люба дорогая,
Я схоронила в могиле сей любовь, надежду, веру теплую мою.
Для всех чужая я,
И все мне чуждо стало.
Молю тебя, моя родная:
Молись, чтоб за гробом с тобою я жила.
Сама молиться разучилась,
Чего просить, о чем молить,
Чтоб в раскаяньи скончалась
И там с тобой Творца хвалить.

Завял цветок природы нежный.
Борей жестокостью подул,
А младенец наш любезный
Взглянул, заплакал и уснул…

Надгробные надписи другого вида, названные мною «эссе» («мысли») более близки литературе, ибо обращены они не к усопшему, а к прохожему. В этих текстах скрыта философия смерти не чужды они эстетики. Не случайно больше всего я воспроизведу сентенций этого рода.

Средь всякого зла и гоненья,
Всякой злобы и желчи людской
Не нашел ты себе утешенья
В этой грустной недоли земной,
Примирись же с судьбою суровой,
Горемычной земли не кляни
И у пристани новой
Добрый друг отдохни.

Печаль в ню же ввергоша мя, вниде в душу мою и погуби мя.

Люби, пока любить ты можешь,
Иль час ударит роковой,
И станешь с поздним сожаленьем
Ты у могилы дорогой.

Прохожий! Вспомяни, кто ты таков есть, что кончатся твои в сем мире слава, честь, что придут и к тебе последних дней минуты. Предупредись теперь, последствия все люты. Друзья, богатство, сан с мирскою суетой оставят все тебя, все это блеск пустой.

Возри, прохожий, и спроси, что значит камень сей?
Он верный есть предмет и для судьбы твоей.
Кто благодетеля ценит нелицемерно,
Тому потеря в нем чувствительна безмерно.
Таков есть смертного назначенный предел,
Отдал природе долг и в вечность перешел.

Поспешил туда, где жизнь светлее и чище, среди миров иных и не побыть здесь на этом пепелище твоих надежд земных, от праха отрешась с высотою полета в неведомую даль, там в этой стране не привьются заботы и минует печаль.

Холодный прах не требует частей,
Богатства, пышность, слава не пленяет.
За гробом нет мирских в душе страстей,
Лишь память нежная их услаждает.

И я был жив, как ты, и ты будешь мертв, как я.

Не плачьте, матери, о ранней смерти чад. Смерть, отъемлюща живот, есть к бессмертью переход. Почийте же, чада милые, до радостных минут. . И в наши дни унылые, быть может, в мир пройдут.

Верю, что души наши не разлучились и терпеливо жду конца.

Время льется так, как речка,
Год проходит так, как час.
Человек живет, как свечка,
Ветер дунул, он погас.

Они на небесах; им надпись не нужна,
К подобным нас делам должна вести она.

Здесь в безмолвии святом
Под сим камнем и крестом
Спят страдания людей
До рассвета лучших дней.
Все, что радовало их,
Что терзало душу в них
Грусть и смех, печаль и страх
Все навек легло в гробах.

Ну, и последний вид эпитафий, выделенных мною, назван «голос оттуда». Главу об эпитафиях я начинал именно с такой («Не гордись, прохожий…»). Этот самый странный, таинственный род надгробных надписей являет собой как бы обращение к прохожему или посетителю самого умершего. И, как я говорил уже, рисует образ загробного мира таким, как мы его представляем себе.

Приди, любезная моя супруга, на мою могилу с любезными детьми, помяните меня добрыми делами и воздохните со слезами. Жизнь моя временная прекратилася, и я в гроб на век вселился;
Богатство, пышность, красота, как прах и дым — все суета.
Помале вечно погибает и сну подобно исчезает,
Одна святая добродетель на суд предстанет, как свидетель
И так любезная моя Супруга и дети, Творец позвал меня к Себе и вы Ему молитесь за меня.

Ты здесь, мой друг и час смерти для мены не страшен.

Под крестом зарыт в землю, спишь ты, не проснешься и не голос мамы милой ты не отзовешься; прихожу к тебе я плакать над тобою и напрасно ожидаю порою, мальчик милый; откликнися ты хоть в этот час мне, встань из гроба, улыбнися хоть раз мне. Мама, мама, не грусти ты, что к тебе не иду я; там на небо посмотри, там теперь живу я; нас, детей, здесь много, ангелы здесь с нами, и мы вместе молим Бога, чтобы был Он с вами, чтобы папу и тебя в жизни не оставил, и от горя чтобы Он, милая, избавил.

На прах мой наступивши, о душе моей помолишися.

Не лейте слез о мне, о милые, напрасных.
Разлуки нет для тех, бессмертен кто душей.
Я к Богу вознеслась, избегнув бурь опасных.
Земля нам чуждый брег, лишь небо край родной.

Читателю скажу: вот дцка, могила, гроб, в коих я лежу. За славою мирской и тщетною гонялся, странам, краям чужим, морям, волнам вдавался… Все человеки, как я, и все из мудрецов в перст обратится так, как я здесь. Свою жизнь в иноках скончал в обители во здешней и именем я слыл Парфений многогрешный Соловцов; родился 29 августа 1729 г.

На современном кладбище также немало эпитафий, но как они пошлы… Дело в том, что похоронная индустрия давно уже предлагает стандартный набор текстов, достаточно качественных с точки зрения литературной поденщины и грамотных. Но в них абсолютно отсутствует искренность. Нечто подобное происходит и на Западе. Филипп Арьес в книге «Человек перед лицом смерти», рассказывающей об истории европейских кладбищ, пишет:

…Чем больше становится длинных поэм и нескончаемых похвальных слов, тем меньше личных подробностей. Жанр вульгаризируется по мере того, как растет число тех, кому хочется оставить свою надпись на могиле близкого человека. Торговцы надгробиями уже начали предлагать семьям усопших готовые тексты эпитафий. Что-нибудь вроде «Вечно безутешные» на эмалированной пластинке, иногда с фотографией покойного. Наши сегодняшние кладбища полны таких условных и банальных выражений чувств, причем чувства эти остаются подлинными и глубоко личными. Одно и то же — во Франции, Италии, Испании, Германии, повсюду…

В России пошлость дополнилась сверхпошлостью — надписями на дорогом мраморе могил «братков». Как всегда выручает провинция. Там изредка в написанных порой от руки эпитафиях еще можно найти искренность, а иногда за надписями на кусочках фанеры скрываются целые океаны чувств. Важно только преодолеть неприязнь к косноязычию народного слога.

Образ

Упадок культуры эпитафии на русском кладбище с лихвой компенсирует распространенность изображений умерших на надгробиях. Фотография сделалась неотъемлемым атрибутом могилы. Это стало уже закоренелой частью погребальной культуры, как и частью культа мертвых вообще. Я всегда поражался огромным количеством фотографий родственников на стенах деревенских домов; ну, ни в чем русский человек не знает удержу… Все осовременивается, фотографии со стен перемещаются в альбомы (или в помойку), но не исчезают они с могильных памятников. И, как у каждого культурного феномена, у фотографий на кладбище есть эстетическая основа.

Во-первых, отбор фотографии родственником для  перекопированния — процесс творческий (мы отбираем ту карточку, которая, по нашему мнению, наиболее выражает близкого человека; к примеру, свою маму мне хочется видеть вечно молодою). Потом эта фотография станет посредником в нашем общении с усопшим. Во-вторых, мы стараемся выразить свое отношение к человеку, опять же при помощи отбора фотографии, то есть в портрете мы ищем определенный акцент, либо ситуацию. В третьих, фотография сама по себе может быть произведением искусства.

То есть, как минимум, нельзя отрицать наличие культуры надгробной фотографии.

Мне, профессиональному фотожурналисту, мир кладбищенских фотоизображений по особенному близок. Хотя, есть еще другие миры, не менее интересные — скульптура, кладбищенская живопись и даже флористика (культура украшения могил цветами тоже чрезвычайно занятна) — и каждый из миров дополняет общую картину русского кладбища.

На современном кладбище фотография меняется — все большую популярность приобретает гравировка по мрамору, довольно, между прочим, качественная и долговечная. Такая украшает могилу Шукшина, например. Православная церковь, к слову, вообще запрещает помещать фотографию усопшего на надгробие — тем более на крест (о церковных запретах мы еще поговорим). Мы опять не отошли от общемировых поветрий, о чем пишет и Филипп Арьес:

…благодаря искусству фотографии, помещать портрет умершего на могиле вошло в обычай в народной среде. Фото на эмали может сохраняться очень долго, и, вероятно, уже на могилах солдат первой мировой войны, павших на поле брани, впервые появляются такие портреты. Впоследствии обычай этот широко распространился, особенно в странах Средиземноморья, где, гуляя по кладбищу, словно листаешь страницы старого семейного альбома.

В определенной мере эстетика фотографии близка танатологической эстетике кладбища. Сама по себе фотография является средством умерщвления материи. Бездушный объектив фотоаппарата как бы вбирает в себя все, что способен разглядеть, так же как смерть поглощает все и вся, хоть и фотоснимок — всего лишь жалкий слепок с реальности.

Фотография всегда была особенно внимательна к эстетике разложения, умирания. Это даже не скрывалось в инфернальных глубинах, а лежало на поверхности. Лица стариков, древние развалины, погибшие деревья, заброшенные кладбища всегда были излюбленным объектом фотографов. Концептуальный подход к постоянному «утеканию» бытия из-под рук, обостренное чувство безвозвратной потери каждого мгновения есть философская основа фотографического творчества. Это я называю чувством хрупкости бытия.

Человек с фотоаппаратом становится неким жрецом, призванным констатировать нещадный ход времени.

Эстетика кладбищенской культуры работает в двух направлениях. Первый объект внимания этой культуры — непрерывность бытия. Вернее, стремление утвердить непрерывность бытия. Второй — смерть. Точнее, тайна смерти. Если бы внимание к тайне смерти было не так сильно, культ мертвых не был бы так развит в человеческом обществе. Слово «страх» с натяжкой можно заменить словом «уважение». Но как бы мы ни назвали наше отношение к смерти, в любом случае наши игры с этой Великой тайной останутся деструктивной направляющей кладбищенской культуры. Любое кладбище мира содержит в себе деструктивную и конструктивную направляющие. Что бы мы не говорили про русское кладбище, на данный момент преобладает конструктивное. Мы стремимся украшать наши могилы надписями, фотографиями, цветами — в общем, всеми данными нам средствами боремся с тленом. В последнее время довольно кардинально меняется наше отношение к мертвецам — тому виной (или на пользу?) наше скоростное внедрение в мировую поп-культуру. Количество трупов на телеэкранах со смакованием подробностей, вал второсортной кинопродукции, где загробный мир представлен великим разнообразием самых омерзительных типов, — все это притупляет наш страх перед тайной посмертного существования, одновременно сублимируя этот страх. Вместе с тем, это довольно опасные игры, поскольку примитивные страхи запрятаны в самых потаенных уголках человеческого мозга, и воздействие идет на уровне подсознания. Хотя, гораздо хуже, когда подавляется человеческая потребность в познании. Как бы то ни было, современность научила нас не бояться кладбища.

Но какая то несостыковка получается. Западная культура, породив новую псевдомифологию загробного мира, навела на своих кладбищах порядок. И это при том, что абсолютное большинство европейцев и американцев (по данным того же Ф. Арьеса) не верят в существование загробного мира в реальности. Мы же, стараясь более скрупулезно следовать культу мертвых, и, судя по всему, в большинстве своем веря в загробный мир, так и не смогли навести порядок на своих некрополях. Напрашивается вполне определенный вывод: а не является ли наши поминальные обычаи тоже своеобразным мифом?

Но вернемся к теме фотографии. Фотограф постоянно вступает в борьбу с бездушием прибора, с помощью которого он фиксирует реальность, то есть с фотоаппаратом. Он старается привнести в тупое безмолвие фотоснимка свою духовность. Свою боль. Эстетика фотографии и эстетика кладбищенской культуры сходятся в противоречии между жизнеутверждающим и смертельным началами. Прекрасный, между прочим, повод для рождения феномена.

Но сделаем разговор более предметным. Представленный автором видеоряд несет, по моему мнению, гораздо больше информации, чем текст, который Вы читаете. Вполне можно было обойтись чистым видеорядом, но возникает ряд вопросов. А как это было раньше? А почему именно так? А что происходит в других странах? Приходиться плести сети слов… Но есть еще один момент. Если в тексте перед Вами предстает автор, то в фотографиях я лишь посредник между Вами и тем, что Вы видите. И, чем меньше Вы увидите в фотоснимках авторскую точку зрения, и одновременно перед вами откроется подлинная реальность, тем больше плюсов мне. В денной работе это мое кредо, и даже — сверхзадача. В других случаях я обязательно использую другое соотношение «автор — реальность». Сейчас же так.

Если оценивать эстетику кладбища, как взаимодействие двух направляющих — конструктивной и деструктивной, то в России конструктив преобладает, хотя не так убедительно. Но почему? Мы что, более податливы зову смерти? Нет, конечно… Витальное начало в нас по-прежнему сильно. Остается только одно: мы не стремимся до конца утверждать жизнь. То соотношение, которое существует в русской кладбищенской культуре, как ни удивительно, величина постоянная на протяжении многих веков. И критиковались мы все время за одно и то же. Но мы стойки к критике и всегда себе на уме. И уступаем мы зову смерти только в том пункте, что спокойно можем созерцать тлен и разрушение. Но еще абсолютно подсознательно мы уступаем и самой природе. Культуру кладбища можно ведь оценивать соотношением «природа — человек», которое кое-где давно решено в пользу человека. Американские или английские кладбища построены по принципу парка, у нас же все гораздо сложнее.

Взять хотя бы традиционные ограды вокруг могил. Европа лишилась их давно, но ведь были же… Назначение ограды — защитить захоронение от домашнего скота; во Франции 18 века епископы непрерывно публиковали запреты на выпас скота на погостах, но безуспешно. До того же кладбища были целиком во власти животных. Другая ситуация наблюдалась в Англии. Право выпаса овец предоставлялось приходскому священнику, и он его использовал «на все сто». Тем более, идиллическая картина тихого погоста с мирно пасущимися зверушками радовала глаз мирянина. Соответственно, и могилы в Англии издавна не знали оград. Недавно видел один американский фильм, где действие развивалось, в частности, и на деревенском кладбище в негритянском поселении. Те же кресты, дикий бурьян, ограды, что и у нас…

В России же ограды ставят даже на городских кладбищах, где отродясь не было коров или коз. Да еще и пики не забудут наставить поострее. Кстати, мною было замечено, что на степень заостренности этих самых пик  влияет характер населения данной местности. Есть регионы, где нет вообще заострений на оградах , а кое-где, наоборот, просто пройти по кладбищу опасно. И, если начать географически эти регионы определять, то становится совершенно понятным современное назначение оград. «Оскалены» пиками ограды в наиболее криминализованных областях (Урал, Средняя Волга, Нижний Дон и т. д.). Лишены опасных заострений ограды Русского Севера, Черноземья, Нижней волги). Крупные города — почти все — также имеют очень «злые» кладбища. Правда, на современных некрополях власти по европейскому образцу запрещают устанавливать ограды, но это вряд ли привьется именно сейчас. Воруют и сегодня не меньше.

Но у ограды есть еще более глубокий смысл. Ей русский человек ограничивает кусок Земли. Своей Земли. Как это не горько звучит, это единственная земля, которая находится у него в собственности реально. Зная непостоянство наших правителей, мы стремимся любыми способами закрепить наше право собственности. Ведь наше «святое» право на два аршина в жизни нарушается очень часто… Многие любят говорить о русской соборности, но вот на кладбище мы видим выражение сугубого индивидуализма русской души. Правда, встречаются довольно странные исключения. В Павинском районе Костромской области существует обычай никогда не закрывать дверцы кладбищенских оград. Обычай этот имеет строгость табу и местные жители объясняют его тем, что, закрывая дверцу к могиле, ты теряешь связь с умершим, и, как следствие, рискуешь вскорости оказаться в могиле сам.

«Идеальный» образ русского кладбища давно создан литераторами. Наиболее точно, по моему мнению, выразил его Виктор Астафьев, причем сделал он это «от противного», впечатлясь посещением Новодевичьего кладбища:

Очень, должно быть, неуютно спалось здесь, на престижно-аристократическом кладбище, среди новоявленных и прежних сановников и знаменитостей, русским мужикам Смелякову и Шукшину, чуждо среди нагромождения пышных надгробий и позлащенных грузно-каменных памятников. Им бы на травянистый холм, в шумные березы…

Под такой образ, где много природы и мало творений рук человеческих, подходят даже заброшенные погосты с покосившимися крестами заросшими могилами. И это, заметьте, будет вполне эстетично. А вот ровные ряды каменных надгробий, уходящие к горизонту — зрелище довольно удручающее.

На Западе кладбища давно уже задумываются, как прекрасные парки, где можно гулять, любоваться аккуратно подстриженными газонами, кустами, беседовать о возвышенном. Мы в своих Городах Мертвых чаще всего совершенно уступаем природе главенство в городе мертвых. У нас в большинстве случаев кладбища превращаются в запущенные леса. Конечно, Россия — страна лесная, но кому у нас есть дело до ухаживания за кладбищенским парком? Лишние деревья обычно убираются только тогда, когда очередное старое дерево повредит при падении несколько могил. Лес для нас ко всему прочему означает еще тишину и тьму. Он во многом помогает уединению. В большинстве своем кладбища русские представляют собой некие таинственные дубравы, среди которых могилы теряются, с самого начала являясь дополнением к пейзажу, вовсе не главным. И есть какая-то прелесть в том, что заброшенное кладбище лет эдак через сорок почти исчезает. Остается только лес.

В малолесистой местности погост легко найти по самой высокой группе деревьев, часто их сажают даже специально. И опять хозяева новых городских кладбищ, желая европеизировать свои предприятия, совершают ошибку, запрещая высаживать деревья. Они все равно вырастут, несмотря даже на предупреждения о суровых штрафах, которыми администрации кладбищ пугают посетителей.

Можно, конечно, сравнить дремучесть русского кладбища с таинственностью души нашей. Но это не так. Вспомним, что первоначально хоронили «при Боге», у церкви, а церкви любили располагать в живописном месте, видном издалека. Русская духовная архитектура старалась не противоречить природе, а по возможности дополнять ее. Так же и с кладбищем. В том виде, в котором мы его наблюдаем, оно органично. Правда, погост на утесе над тихой рукой гораздо живописнее кладбищенского зеленого квадрата в тисках большого города. Городской некрополь действительно порой чересчур уныл. Из исторических московских кладбищ самое, на мой взгляд, живописное — Даниловское. В отличие от других, часть его расположена на холмистом берегу речки Кровянки, отчего погост кажется на редкость милым, хоть он и зажат со всех сторон городом.

Оттого, наверное, что Россия не только лесная, но и равнинная страна, гористая местность имеет для нас сакраментальное значение. Я видел несколько таких кладбищ (в частности, в городе Городец на Волге, в Хвалынске), которые располагались на высоких холмах, к которым вела одна извилистая дорога. Когда ступаешь через ворота, поставленные на узком перешейке, появляется ощущение, будто очутился в ином мире. Все эти кладбища были старинные. Хотя, Виктор Астафьев так вот описывает новое кладбище, образованное при слиянии рек Чусовой и Сылвы, когда сюда переселились люди из деревень, затопленных при строительстве водохранилища:

..Его давно уже травою затянуло. А деревца ни одного там нет, даже кусточка не единого. И ограды нету. Поло кругом. Ветер с водохранилища идет. Травы шевелит и свистит ночами в крестах, в деревянных и железных пирамидках. Пасутся здесь ленивые коровы и тощие козы в репьях. Жуют они травку и венки пихтовые с могил жуют. Среди могил, на хилой траве, не ведая ни трепета, ни страха, валяется молодой пастух и сладко спит, обдуваемый ветерком с большой воды.

Мы

Арабский путешественник Ибн-Фалдан Ахмед Ибн-Аббас в 921-22 годах совершил путешествие в страну Волжских булгар. Здесь он впервые увидел русских («русов») и был до чрезвычайности поражен их обликом и нравами. Русы приехали торговать рабынями. Вида они были героического. Тела их мощны и совершенны, каждый имел при себе меч, нож и секиру. У каждого с собой есть стул, на котором он сидит, а перед ним группа девушек, которыми он торгует. Он может на глазах у всех совокупляться с одной из своих пленниц и купец, пришедший купить девушку, вынужден дожидаться, когда дело будет закончено. Русы поклоняются высокому столбу, «имеющему лицо, похожее на человеческое», а рядом его малые изображения и столбы поменьше. Они часто приносят к столбу еду и горячие напитки, простираются перед ним и докладывают, сколько с ними девушек, соболей и всего остального товара. Ибн-Фалдану повезло: при нем умер один из русов и путешественник оставил нам бесценное описание его похорон:

…Они положили его в могилу и накрыли крышкой, в продолжение десяти дней, пока не кончили кроения и шитья одежды его. Это делается так: бедному человеку делают у них небольшое судно, кладут его туда и сжигают его; у богатого же они собирают его имущество и разделяют его на три части: треть дают семье, за треть кроют ему одежду, и за треть покупают горячий напиток, который они пьют в тот день, когда девушка его убивает себя и сжигается вместе со своим хозяином. Они же преданы вину, пьют его днем, и ночью, так что иногда умирает один из них с кружкой в руке. Когда же умирает у них глава, то семья его говорит девушкам и мальчикам: кто из вас умрет с ним? И кто-нибудь из них говорит: я! Когда он так сказал, то это уже обязательно для него, ему никак непозволительно обратиться вспять, и если б он даже желал, это не допускается; большею частию делают это девушки…

…Подле меня стоял человек из Русов, и я слышал, как он разговаривал с толмачом, бывшим при нем. Я его спросил, о чем он вел речь, и он ответил, что Рус сказал ему: «Вы, Арабы, глупый народ, ибо вы берете милейшего и почтеннейшего для вас из людей и бросаете его в землю, где его съедают пресмыкающиеся и черви; мы же сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в Рай». Затем засмеялся он чрезмерным смехом и сказал: «По любви господина его /Бога/ к нему, послал он ветер, так что /огонь/ охватит его в час». И подлинно, не прошло и часа, как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте /стоянки/ судна,  когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в середину большое дерево халандж, написали на нем имя /умершего/ человека и имя русского царя и удалились.

Умерших невольников Русы оставляют в стороне от поселения на съедение собакам и хищным птицам (замечу, что никто из историков еще не доказал достоверно, что «русы» были именно русскими; некоторые отождествляют их с варягами).

Вскоре Русь была крещена, утвердились новые обычаи, соответствующие христианскому учению, но — как Вы думаете — быстро ли искоренились языческие традиции? Наверное, православие тогда было боевитым, но не в такой, наверное, мере, чтобы вступить в открытую борьбу с языческими традициями и многое ассимилировало. По сути, до сих пор у нас существует двоеверие. Перекрестить можно быстро, но легко ли кардинально изменить складывающиеся веками представления о загробном мире?

Кремация — не древнейший способ упокоения умерших и связан он с появлением определенных представлений о жизни на небесах. Считалось, что с дымом на небо улетает и душа человека. В век бронзы и железа наши предки хоронили в земле, чаще всего в скорченных позах, напоминающих положение ребенка в материнском чреве. Кое-кто связывает это с тем, что таки образом готовили усопшего к переходу в новую жизнь. «Возвращению» мертвого всячески препятствовали, так как его боялись. Труп связывали, а иногда и придавливали камнем (вот откуда пришел странный обычай класть камень на могильный холм). В свое время у египтян обычай связывания развился в сложнейшую культуру мумификации, когда многочисленные бинты образовывали своеобразную «куколку».

Вообще в эпоху зарождения русского этноса в разных славянских племенах поддерживались разные погребальные традиции. В первом тысячелетии нашей эры одни из восточных славян кремировали умерших рассеивая прах в определенных местах, другие — хоронили покойников в могилах, в скорченном или в вытянутом положении, третьи оставили после себя захоронения в длинных курганах. Известно еще водное погребение, когда мертвого спускали в лодке по реке, одновременно труп могли поджигать. Действо, происходящее в ночь на Ивана Купалу, когда на воду опускается гробик с чучелом Ярилы и зажженными свечами. Спускать труп на лодке по воде был общим обычаем арийских народов. Форма современного гроба произошла от лодки. Зимой гроб с покойником цепляли к неприрученным коням или оленям и отправляли их в неизвестность(как пишет М. Забелин). Согласно «Повести временных лет» радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: устраивали по умершему тризну, а затем делали большую колоду и сжигали в ней мертвеца, прах собирали в небольшой сосуд, который ставили на столбах при дорогах. Лаврентьевская летопись сообщает следующее: «И Радимичи, и Вятичи, и Северъ… Аще кто умиряше, творяху трызну над ним, и посемъ творяху кладу велику, и возложахутъ и на кладу мертвеца, сожьжаху, а посем собравше кости вложаху въ судину малу и поставаху на столпе на путех.» Говорят, поэтому мы испытываем непонятное чувство страха на перекрестках дорог. Отголоски древних обычаев  можно найти в мифологии. Избушка на курьих ножках с Бабой-Ягой напоминает традицию древних славян выставлять колоду с мертвецом у дороги на четырех палках, с перекладиной внизу, похожей на птичью лапу. «Баба-Яга — костяная нога из угла в угол, нос в потолок врос…» — не иначе как мертвец в гробу, «русский дух» — запах живого человека. Баба-Яга охраняет вход в загробный мир и заклинание: «Избушка, избушка…» позволяет войти в загробный мир. Да и вообще первоначально эта старушка почиталась как Богиня Ада.

Восточные славяне довольно строго делили умерших на «чистых» и «нечистых». «Чистые» — ушедшие естественной смертью, «нечистые» — все, кто нашел неестественную смерть: самоубийцы, утопленники, умершие от пьянства и погибшие от чужой руки. Первых почитали, вторых боялись и делали персонажами народной демонологии. Кикимора, Водяной, Русалка, Болотница, Упырь, Вурдалак — все суть есть мертвецы, распростившиеся когда-то с жизнью неестественным образом.

Сжигая весной чучело Масленицы, мы и не задумываемся о том, что имитируем древний обряд кремации. То, что с умершими мужчинами добровольно сжигали себя жены, распространенное у историков мнение, в этом они на редкость единодушны, но, думаю, скорее всего при создании этого стереотипа работал прежде всего принцип шокирующей информации, а оперировали ученые прежде всего свидетельствами путешественников — очевидцев и летописями. Но путешественники вполне могли сами «присочинить» столь жареный сюжет (все-таки приятно сознавать свой народ более высокогуманным), а летописи писали монахи — христиане, и перед ними стояла сверхзадача показать, из какой нравственной тьмы поднят народ при помощи учения Христа. Думаю, рассматриваемый обычай имел место, но далеко не в качестве обязательной жертвы женщины. Так, в 16 веке иностранцы единодушно осуждали зверства Русского царя (которые, несомненно, были), приходя в противоречие с процессом, бывшим тогда: именно в эту эпоху наблюдался большая миграция в Россию иностранцев.

У древних трупосожжение преследовало вполне определенные духовные цели. Души предков, возносясь на небо, во всем потом оказывали содействие поклоняющимся им. К предкам вполне законно можно было обратиться с просьбой о дожде, урожае, победе в битве или о скорой смерти. На кладбищах современных старообрядцев, хотя они даже более, чем те, кто придерживается официального православия, следуют христианской традиции, часто можно видеть надгробия специфической формы — «домовины». Представляют они собой деревянные столбы с небольшой крышей. Видимо, такими были надгробные знаки тысячелетие назад, когда под ними (или на них — ученые здесь к единому мнению не пришли) покоился прах наших предков. Кое-где эту форму надгробия модернизировали, и изредка на кладбищах можно встретить маленькие модели храмов, стоящие на столбах.

Греки в античности своих покойников сжигали, погребали они только своих умерших детей, а вот римское право узаконивало оба вида захоронения. А ко времени упадка Империи кремировались только беднейшие. Развитие христианства в Европе привело к тому, что в 768 году Папа официально запретил кремацию. У саксов, перешедших к тому времени в христианство, тех, кто по старинке сжигал трупы, а не хоронил, убивали. Наши летописцы, кстати, сей щекотливый вопрос перехода к новой обрядности оставили где-то в стороне. Но, думаю, новый порядок прививался не всегда гуманными средствами.

Возможно, хорошо, что погребальная культура во все времена существует под эгидой религии. Религия всегда зиждется на вечном вопросе о существовании посмертного воздаяния. Юрий Смирнов в книге «Лабиринт» отмечает такую закономерность:

Во всех традициях, в которых проявляется концепция воздаяния (независимо от форм ее выражения), наблюдается тенденция к упрощению форм посмертного обращения… чем больше картина Потустороннего Мира абстрагирована от реальной (посюсторонней) действительности, тем проще обращение с умершими.

Вопрос стоит не о бессмертии души, кстати, а о том, что за последним порогом существует нечто, что можно назвать существованием. Александр Мень, к примеру, считал, что буддизм очень близок атеизму, так как, согласно мировоззрению буддистов душа после смерти сливается с мировым Атманом и теряет черты личности. Но то, что представляют себе буддисты за «порогом» — и есть существование, тем более что там действует всеобщий закон кармы. Культуру, которая сейчас развивается в Европе, будь то восточная или западная ее части, в значительной степени формировали в первом тысячелетии племена варваров, приняв учение христианства. Две ветви христианства, по-разному представляли себе загробное существование, что отражалось и на виде кладбищ. В 12 — 13 веках католический мир сформировал образ Чистилища, так хорошо описанного Данте. Православие осталось непреклонным и тем самым (естественно, не только из-за разногласий с католицизмом) приблизилось более к культуре Востока. Как результат — большее внимание к праху предков — по сравнению с братскими могилами на Западе. Хотя, в Европе в коллективных ямах хоронили только в городах — вследствие демографического взрыва, но во времена позднего средневековья погосты на востоке и на западе Европы были приблизительно одинаковы: простые деревянные кресты под «домиками». Дорогое каменное надгробие, или право быть похороненным в церкви — привилегия богатых. Рождение протестантизма (отрицающего Чистилище) толкнуло Запад повысить внимание к культу мертвых и кладбища начинают приобретать благопристойны вид. То есть в католичество неоднократно обновлялось, отчего «новая метла лучше мела». Православие старалось остаться неизменным, что, несомненно, прекрасно, но культ мертвых (да и культура вообще) от этого не стал культурнее (простите за тавтологию). Я уже упоминал, что самые чистые и ухоженные кладбища я видел в старообрядческих деревнях. В силу того, что староверы всячески стремятся нести традиции предков, я смею сделать вывод: кладбища, как минимум, 16 века в России были вполне пристойны.

Народные дни поминовения усопших в большой мере основаны на языческих традициях. Предки наши понимали зиму как время мрака для всего сущего, в частности, и для мира мертвых. Уже в первую зимнюю Коляду, в праздник новорожденного солнца — души усопших просыпались и время Святок становилось периодом их странствования. Именно поэтому время с Рождества до крещения мы любим занимать таинственными гаданиями и мистическими играми. Праздник Масленицы являет собой одновременно и поминальную неделю; не случайно главным угощением в весенний праздник становятся блины — неотъемлемая часть поминальной трапезы. Весной почти каждая суббота становится днем поминовения и в день Радуницы (второй вторник после Пасхи) даже православная церковь не запрещает разделить на кладбище трапезу с усопшими, так как этот день считается праздником солнца для мертвых.

Мы до сих пор не замечаем своего двоеверия. Это не так уж и плохо. Гибкость Византийского православия здесь столкнулась с основательным консерватизмом народа, принявшего его. Но нужно еще учитывать, что Византийское православие так же росло на почве традиций античного язычества, и многое из него в себя вобрало.  В результате у русских оформилась довольно оригинальная культура кладбищ, впитавшая в себя влияния всех значимых культур — античности, родного анимизма, восточного аскетизма и Бог его знает, чего еще. В 1871 году Эдвард Тайлор в своей книге «Первобытная культура» так описывал наши традиции поминовения усопших:

Испанцы приносят хлеб и вино на могилу своих близких в годовщину их смерти. В православии тоже сохранился этот древний языческий обычай. В России справляли заупокойные празднества (поминки) со столом для нищих, заставленных рыбными пирогами, мисками щей и кувшинами кваса, и с более изысканным обедом для друзей и священников, с курением ладана и пением «вечной памяти». И даже повторения празднеств на девятый, двадцатый и сороковой день не забыты. До сих пор в церкви на блюдах подается кутья. Раньше она делалась из вареной пшеницы и раскладывалась поверх тела. Впоследствии она приготовлялась из вареного риса и изюма, подслащенных медом. Православные христиане дают этому пережитку первобытных жертвоприношений мертвым следующее символическое объяснение: мед — небесная сладость, увядшие изюминки должны наполнится и превратиться в прекрасные грозди, зерно символизирует воскресение…

…Говорят, что ставить за ужином в Иванову ночь пустые стулья у стола для отшедших душ родственников держался в Европе до 17 в. У славянских племен приношения к могилам умерших совершаются с незапамятных времен весной. Болгары празднуют обыкновенно свои поминки на кладбище в вербное воскресенье и, наевшись и напившись досыта, оставляют остатки на могилах своих близких, которые, по поверьям, съедают их ночью. В России до сих пор еще можно видеть подобные сцены в течение двух определенных дней в году, называемых «родительскими». Там на кладбищах в эти дни «воют» по умершим, стелют на могилу платок вместо скатерти и кладут пряники, яйца, ватрушки и даже водку. Когда обычный плач окончен, поминальщики угощаются принесенными припасами, вспоминая покойника, по русскому обычаю, его любимым кушаньем. А если покойник был пристрастен к выпивке, то поминальщики опрокидывают стаканчик, приговаривая: «Царство ему небесное, любил покойничек выпить!»

Жертвоприношения на могилах совершались во все времена. Праздник «всех душ», существовавший в античном Риме, в 10 веке был принят католической церковью; теперь он называется праздником Всех Святых. Вся чертовщина, которая якобы происходит в ночь перед этим праздником (в том числе и шабаш ведьм) непосредственно связана с культом мертвых.  Римляне в эти дни приносили не гробницы вино, мед, яйца, плоды и цветы. Точно так же древние евреи на могилах родителей «преломляли хлебы и вкушали чашу утешения». Византийские историки описывают в 6 веке одну победу греков над славянским войском: нападение на славян произошло в момент, когда те пировали в честь мертвых (справляли тризну). В Стоглаве о поминальных обычаях славян написано: «В троицкую субботу по селам и погостам сходятся и плачатся по гробам, и егда начнут играти скоморохи, гудцы, они же от плача переставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и песни сотонинские пети.» Поминальные игры и состязания являлись составной частью русской тризны даже на памяти историков 19 века. В древних текстах иногда встречается выражение «дратися по мертвецы», из чего ученые заключают, что даже кулачные бои связаны были с днями поминовения. Послепохоронные состязания известны у многих народов. У греков, например, Олимпийские игры по легенде учреждены Гераклом после совершенного им убийства и погребения Авгия, Немейские игры — Амфиарием после смерти Офельта.

Поминальные обычаи присутствовали в культурах древних шумеров и египтян. Шумеры считали, что обитающий в царстве мертвых, находящемся глубоко под землей, влачит унылое существование. Поэтому нужно было совершать большое количество обрядов, чтобы облегчить загробную участь покойников. Не забывали почтить мертвых египтяне (что не мешало им разграблять гробницы). Они не только оставляли всяческие яства у могил, но по праздникам приносили мумии в дом в качестве почетных гостей. Соблюдение строгой поминальной обрядности и поддержание гробницы в надлежащем состоянии были непременным условием процветания умершего в Вечном доме.

В старом Китае седьмой лунный месяц считался месяцем Голодных духов умерших (к ним относились самоубийцы и умершие насильственной смертью; их очень боялись). Во второй половине этого месяца жители Поднебесной посещали могилы, оставляя там еду, деньги и всевозможные поделки из бумаги, имитирующие одежду и предметы, необходимые духу усопшего в другой жизни.

Перуанцы отрывали время от времени гробницы, чтобы поменять на мумиях одежду и дать им новую пищу. В Новой Гвинее раз в несколько лет откапывают черепа предков, расписывают их мелом и украшают их перьями и цветами; опять же «угощают» едой и питьем. Негры в Конго делают в могиле отверстие ко рту покойника, через которое ежемесячно «кормят» его. В современной Японии тоже ставят рис и воду в специальную «Ямку» в могиле. А на острове Фиджи с покойниками даже разговаривают через вставленный в могилу бамбук. В античной Греции существовали специальные «дипилонские» вазы без дна, устанавливавшиеся на могилах на одной вертикали с урной, туда пировавшие рядом живые закладывали поминальную пищу — смесь масла, меда и воды.

Христианство, как я уже говорил, кое-что переняв из обычаев, бытовавших до него, все равно вело с ними борьбу. Западные христиане первоначально были настроены жестко к традициям: плачу наемных плакальщиц и жертвоприношению на могилах. Поминальную трапезу совершала в 4 веке еще св. Моника, мать Августина. Но вскоре тризна была заменена практикой евхаристии на алтарях, воздвигнутых на христианских кладбищах. А вот византийское христианство этот обычай сохранило. Православные Отцы не забывали, что первые христиане устраивали поминальные трапезы  на могилах мучеников, возлагая жертвенные дары на гробницы. Предо мной лежит книжечка, изданная недавно одним из православных издательств, называется она «У Бога все живы». В частности, в ней отмечены возможные ошибки в соблюдении культа мертвых, по мнению Русской Православной Церкви влияющие на загробную участь умерших. Вот список того, чего нельзя делать на кладбищах: нельзя поминать умерших на могиле в день Пасхи, для этого есть специальный день Радоницы; нельзя делать скоромный поминальный стол во время постов и по средам и пятницам; нельзя поминать усопшего водкой, это ему причиняет большие муки; нельзя жечь свечи на могиле усопшего перед памятником; вообще, устанавливать на могиле памятники — обычай не православный, на покойного тяжелое надгробие «сильно давит»; венки для покойного — что хомуты; нельзя помещать фотографию усопшего на надгробие, и тем более на крест. Многим ли из этих запретов мы следуем? По-моему, ни одному…

Русский консерватизм и попустительство всех властей к двоеверию привели к тому, что древние обычаи сохраняются у нас до сей поры. Разве только, профессиональных плакальщиц не стало, но еще в 1715 году Петр 1 по случаю кончины царицы Марии Матвеевны, супруги царя Федора Алексеевича, запрещал при погребении «выть, приговаривать и рваться над умершим».

Я намеренно в этой главе не описывал поминальные обычаи, которые мы можем наблюдать на современном русском кладбище. Мой скромный замысел был довольно прост: исходя из некоторых исторических сведений, как из жизни нашего народа, так и из мировой истории, показать, насколько в мире все взаимосвязано и ничего не возникает из пустоты. Надеюсь, я смог Вас убедить вполне в том, что мир кладбища, современного русского кладбища, при определенном угле зрения может предстать для пытливого взора окном как в историю всего человечества, так и к истокам русского этноса.

Геннадий Михеев





2 Комментариев до “Г. Михеев: «Проект «Русское кладбище»"”

  1. Ох, какой хороший текст! Пожалуй, сегодня после работы прогуляюсь до Кунцевского кладбища.

    • admin:

      Дмитрий, только не забывайте что в зимнее время кладбища закрываются в пять вечера.

Оставить комментарий