С. Мохов: "Городское «мертвое». К вопросам практик освоения".

С. Мохов: "Городское «мертвое». К вопросам практик освоения".

Разрушение и созидание лежит в основе деятельности человека. По словам Фрейда, необходимость удовлетворения «мортидо и либидо» — это две базовые потребности. По сути, все продукты «производства» человека — это круговой процесс разрушения и создания. Труд, «сделавший из обезьяны человека», и есть непрерывное разрушение для созидания. «…Инстинкт смерти, очевидно, в потенциальной форме, гнездится в природе человеческой. Быть может, тревожное искание цели человеческой жизни и есть не что иное, как проявление смутного стремления к ощущению наступления естественной смерти». [1] 

Однако при всей своей естественности, «мортидо» постоянно вытесняется из публичного. Тема смерти сакрализируется и даже табуируется, неизбежно попадая в область культурно этических понятий и ценностных систем. При этом вопросы смерти, контроля тела, войны, насилия преобразуются в сферу властных взаимоотношений. Избегая смерти, человек при этом стремится подчинить её, овладеть ей, тем самым обезопасив себя.[2]

В этом фокусе, речь идет не о прямом влечении к продуктам биологического распада и физиологической смерти, но и о тяге к механизации, ностальгическим проявлениям, собирательству и коллекционированию.[3]

При попытке сфокусироваться на проявлениях «мортидо» в городской среде оказывается, что оно гораздо ближе и отчетливее, чем кажется на первый взгляд. Разрушенные и брошенные дома, большое количество бесхозных предметов и просто бытовой мусор, следы хозяйственных перестроек.

В этой небольшой заметке собраны цитаты из онлайн форумов, в которых люди обсуждают эти элементы городского пространства и свои практики освоения этого пространства. Такого рода текстуализация ощущений поможет лучше понять процесс ежедневного столкновения и взаимодействия с проявлениями мортидо в городе и  увидеть, как через вторичное освоение данного пространства происходит его подчинение/оживление и рефункционализация.

Такого рода текстуализация ощущений поможет лучше понять процесс ежедневного столкновения и взаимодействия с проявлениями мортидо в городе и  увидеть, как через вторичное освоение данного пространства происходит его подчинение/оживление и рефункционализация.
Сергей Мохов,
Москва, nebokakcofe.ru

Запахи

 

Запахи являются одним из обязательных элементов при описании опыта собственных посещений заброшенных мест или других покинутых людьми элементов городского ландшафта.

При этом, как правило, в такого рода описаниях запахам придается не самая важная роль в отличие от элементов материальной культуры. Скорее они служат подтверждением специфичности данного места, его бывшей профессиональной принадлежности: больница, склад, завод. Именно поэтому запахи несут свою определенную «специализацию»:

«Пустоватые и скучноватые цеха. Но именно осенью, в пасмурную погоду в них становится довольно живописно. Грохочущее железо, запах отработки и атрибуты советского дизайна».

malt1-copy

Запах является тем, что оживляет покинутое и мертвое пространство, реанимирует его в глаза случайных посетителей, позволяя им вернуться в те времена, когда здесь все функционировало.

«Эх, кажется, даже от фотографий чувствуется «тот самый запах» — там же внутри запах специфичнейший… Пахнет краской, резиной, тканевой оплёткой, маслом… Такой характерный запах военной радиоаппаратуры».

При этом все запахи описываются как тяжелые. Это не спектр ароматов, а доминант одного, характерного именно для этого пространства запаха:

«Бывший военный госпиталь находится в центре города. Он огорожен высоким бетонным забором. По ту сторону забора тихо. В первые минуты затхлый запах забивает нос, как вата, но потом привыкаешь».

Запахи не текстуализируются как новые, как меняющиеся, как воссозданные. Они являются наследием прошлого, предметов тления, разложения окружающих предметов. Тем самым они маркируют пространство как мертвое. Запахи описываются как холодные, сложные, тяжелые, сырые, неприятные, едкие.

 «Топот ног, холмик, небольшой спуск и звук крутящегося штурвала — Гермодверь открыта, затхлый запах сырости зовет нас внутрь, в неизвестность…»

«Не было затхлого запаха, не ощущалась сырость и прохлада, наоборот, в доме было уютно и тепло, и пахло».

«В нос ударяет запах подземелья — холодный запах сырости, земли и гниющей картошки».

Запахи имеют свою память. Они передают прошлое, реконструируя в настоящее утраченное. Именно своей непривычностью, своей непохожестью они и привлекают. Они становятся уникальным маркером пространства:

«Чем же привлекают такие дома? Своей атмосферой, загадочностью и особым запахом. Запахом истории, чьими-то судьбами, желаниями. Попадая в такой дом, чувствуешь себя исследователем. Аккуратно ходишь по дому и осматриваешь каждую комнату».

В используемых для данной заметки описаниях запахи играют и роль того индикатора, что отделяет собственные воспоминания, фантазии от реальности. Запах помогает воссоздать прошлое, обнажив ткань времени:

 «Бесконечные мириады пустынь коммунальной вселенной, в которых так легко потеряться. Где бы ты ни был – ты помнишь вкус, запах и бесконечность того пространства в котором ты обитал, не смотря на то каким ничтожно тесным оно было».

Движения

Попытка освоения заново «мёртвого» пространства происходит через проверку определённой «окончательности» смерти. И если жизнь — это движение, то смерть — это покой, это обездвиженность. Посетители пытаются проверить мертвый ли объект, утратил ли он свою функциональность, свою способность к движению:

«Все люки открываются, и запах ещё не выветрился.»

«Ручки двигаются, правда ничего не включается и не работает».

В этом контексте предмет еще можно оживить, воссоздать, вернуть в человеческую жизнь. Старые предметы могут быть «практически новыми», не отжившими свое.

«Все покрылось ржавчиной, но несмотря на это кажется, что неплохо сохранилось. Если почистить то будет практически новое (!!)».

При этом такого рода проверка на еще возможную пригодность к реанимации не должна разрушать тонкую ткань сложившегося пространства:

«Нужно проникнуть в вечность ни задев ничего, оставив все так как было когда уходили последние люди».

944

Необходимо отметить, что люди, являющиеся посетителями этих «мертвых» пространств, преследуют разные цели. И если одни приходят «насладиться» процессом ухода в небытие этих самых пространств и через созерцание подчинить этот процесс себе, то другая часть пытается реанимировать данные пространства, давая им вторую функцию в новом образе. И здесь движение тоже играют свою роль. Размер пространства становится его преимуществом. Преимуществом для реконструирования, проведения культурных мероприятий, создания арт-объектов, преобразования в пространства новой функциональности – склады, производство.

В любом случае движение является одним из важнейших показателей «оживления» и подчинения мертвого пространства. В перечень «оживляемых» объектов попадают выброшенные предметы, сломанные игрушки, городские свалки. Любой материальный объект, функциональность и предназначение которого нарушена и восстановлению не подлежит. Где-то между состояниями жизни и смерти застыли ремонтные мастерские, пункты продажи б/у вещей и другие пространства реабилитации и оживления, подчинения смерти.

Взгляд

Мертвое хаотично. Оно беспорядочно брошено, оставлено в спешке. В этом беспорядке, а точнее в его описании, чувствуется внезапность. Смерть приходит внезапно и очевидно, что мертвое — так же внезапно.

«Внутри много интересных вещей, которые свидетельствуют о нескольких отраслях индустрии и даже научной деятельности. Все разбросано видно было ненужно, среди предметов встречается много интересного».

Среди чаще всего встречающихся слов в описании того как выглядят данные пространства — «брошенные», «сохранено», «лежат», «разбросаны», «оставили», а так же догадки вроде «похоже здесь было», «это очень похоже на …»; описание принадлежности и рабочего состояния объекта:

«Некоторые станки были закрыты белыми простынями как накрывают покойников. Под простынями оказались уже никогда не заработающие агрегаты».

«на столах лежат вещи в том же положении как их оставили последние сотрудники этого огромного НИИ».

Несмотря на возможную и даже частную физическую близость описываемых объектов они отстранены и удалены от потенциально возможного взаимодействия. Такого рода стигматизация описывается категориями «закрыто», «вдалеке», «не доступно».

«мы долго не могли пройти туда, здание заросло деревьями, входа не было».

При этом доступность объекта может быть довольно символической. Так, например, мешать проходу и контакту с данной областью могут ветки, выросшие деревья, камни, отсутствие прямых дорожек, обветшалый забор. В данном случае важна скорее символическая отстраненность.

6193008

«Городское мертвое» не целостно, его оболочка нарушена, вскрыта. Если это здание, то описывается обветшалость стен, отсутствие элементов архитектуры, окон. Если это предметы – оторванность разных частей, потеря внешнего вида.

Звук

Мертвое молчит. Оно никогда не скажет, не издаст никакого звука, который характеризуется как звук живого движения, созидательного движения. Это звуки бессмысленности, звуки однообразия.

Так же как и запахи. Те запахи, что доминируют, подавляют, являются главными в мертвом пространстве и делают пространство мертвым, звуки однообразны. Они едва заметны, но всегда монотонны, легко отличимы:

«Вы никогда не прислушивались к тишине в старых заброшенных зданиях? В них во всех присутствует один характерный звук. Если надолго остаться в здании одному, то его можно услышать в любой момент. Но в старых заброшенных зданиях он громче. Звук похож на тиканье механических часов. Обращаю внимание, ПОХОЖ, если прислушаться, то отличия всё же есть».

Звуки мертвого пространства характеризуются предметами, что находятся во власти процесса умирания и ухода в небытие. Это звуки индустрии, механики, неживого, неодушевленного:

«Очень интересные звуки. Почти всегда одни и те же. Звук железа, ударов, соприкосновения предметов».

«Вам не очень уютно в этом месте. Странные звуки издаются».

«У него вместо окон — плохо закрепленные железные листы. И от ветра, бьющего в стены здания, они издают самые разнообразные звуки, похожие на шаги, открывание дверей, стук молотка и работу агрегатов».

«Находясь в одном из заброшенных больничных блоков, он слышал странные звуки — скрип ржавой двери и звяканье по крыше».

Иногда мертвые пространства и вовсе молчат. Они давно покинуты, кроме старых предметов ничего более не может издавать звука. Это пространство тишины, которая пугает своей непривычностью отсутствия звуков:

«То, что сразу привлекается внимание — это отсутствие звуков. Полная тишина, где-то вдалеке только слышно, как город шумит, но здесь пугающая тишина».

Вместо заключения.

Из приведенных выше примеров видно, как происходит текстуализация и репрезентация собственных практик освоения пространств города, которые можно характеризовать как «мертвые», принадлежащие к «мортидо».

Эти пространства всегда отличает несколько типичных характеристик:

  • Сильный, доминирующий запах
  • Потеря функциональности
  • Отсутствие целостности
  • Отстраненность объекта.
  • Отсутствие звуков или технический, неконтролируемый, однообразный звук

При этом ни один из этих признаков не является исключающим или если быть еще более точным — не обратимым. Выше было отмечено, что практики освоения пространства помещены в процесс присвоения и подчинения данного пространства и тех предметов, что с ним связаны. Старые, мертвые предметы и пространства могут быть возвращены к жизни через приписывание и придание им новой функциональности, через ремонт, через помещение в иной контекст. И, конечно же, через посещение и сам процесс освоения живыми людьми.



[1]                      И.И. Мечников Этюды о природе человека. М., 1961. – с.231

[2]                      Жан Бодрийяр Символический обмен и смерть. – М,: Добросвет, 2000. — с.272-273

[3]                      Эрих Фромм Анатомия человеческой деструктивности. М: АСТ, 2004

Share